Новости | О проекте | Самооборона | Игры | Блоги | Онлайн-трансляции
Авторизация


Деревенская драка

А. К. Секацкий

Данная статья представляет собой краткую сводку наблюдений и размышлений во время фольклорной экспедиции в июле 1995 года в деревнях Кобылино, Анашкино и Устье Белозерского района Вологодской области.

Всем известно, что гармонист - первый парень на деревне. Если попытаться визуализировать это расхожее представление, возникает примерно такая картинка: удалой весельчак (желательно кудрявый) наяривает на гармошке, распространяя вокруг себя веселье и задор; парни пляшут, девки поют, а старики с умилением вспоминают молодость.

Мое представление, во всяком случае, было именно таким, пока я не столкнулся с реальностью (разумеется, уже утраченной) совершенно другого рода, с сюжетом, уводящим далеко в сторону от идиллической гулянки, куда-то к самим основам целостного бытия деревенской жизни, к проблеме самодостаточного культурного единства1.

Расспрашивая стариков и старух села Кобылина и окрестных деревень, я обратил внимание на тему, которая всплывает сама по себе как некая свободная ассоциация с былым. Речь идет о периодических драках, если не сказать побоищах, между соседними деревнями: "Ну кобылинские, как известно, враждовали с Устьем и с Рожаевым [деревни Белозерского района]. В каждой деревне был свой праздник, и вот на праздник-то этот собирались парни с других деревень. И тогда-то драки бывали между парнями, и каждая, почитай, драка убийством заканчивалась. Так вот было". (Александр Авксентьевич Лысанов, 1919 г. р., село Кобылино.)

Память о драках, сопровождавшихся необыкновенной жестокостью, сохранилась практически у всех старших жителей белозерских деревень.

"Дрались все. А у нас ведь раньше как было - гулянье, так убийство, как гулянье, так убийство. Вот, где вы речку переезжаете, там [деревня] Мурта была - так сколько на этой Мурте людей погибало!" (В. И. Семенов, 1929 г. р., д. Ануфриево.) Гулянье, веселье переходило в драку естественным образом, как бы само собой. Драка была просто неотъемлемой частью праздника, по существу - его синонимом. Возникает вопрос: а как же гармонист, этот весельчак и балагур? Он-то что со своей гармошкой? Такой вопрос я задал М. В. Тарасовой, 1928 г. р., жительнице села Кобылина, и получил неожиданный ответ, подтвержденный впоследствии и другими собеседниками: "Гармонист-то всегда впереди, он и тут при деле. Если вот драка зачинается, он начинает играть как бы "задиристую" - что аж дрожь берет. Начинает такую игру, звереют люди от которой... Самой, что ли, хочется драться. Не мелодичную какую играет, а начинает дергать, вот дергать, чтоб еще злее дрались. Ведь как для пляски своя музыка нужна, так, значит, и для драки... Гармонист эту-то особу музыку и играет, ярит людей". (М. В. Тарасова.) Таким образом, и в драке у гармониста было свое место, которое, пожалуй, можно назвать решающим. Попытаемся разобраться, что это за место и в чем мог заключаться смысл праздничных сражений, регулярно происходивших в деревнях русского Севера на протяжении столетий.

Феномен праздничной драки

Обобщенная картина типичной драки выглядит примерно так. Кобылинские парни собираются в Рожаево на праздник (свой престольный праздник был в каждой деревне и чаще всего не один). Пива выпито вдоволь: белозерские деревни издавна славились традициями пивоварения, существовало несколько устойчивых сортов, в том числе элитное пиво "кумушка". Парни в приподнятом настроении, они готовы повеселиться, позаигрывать с девками - словом, других посмотреть и себя показать. Но на всякий случай берут с собой оружие - цепи с гайками и так называемые "трости" - обрезки толстой проволоки с оплетенной рукояткой. Впрочем, возможность применения оружия не обсуждается, не строится и предварительных планов; разговор идет в основном о предвкушении веселья, о девках, о выпивке. Проявления тревожности и вообще какой-либо степени озабоченности будущим пресекаются насмешкой.

Вот веселая компания во главе с гармонистом подходит к соседней деревне. Как правило, в село входят не сразу; сначала идут вдоль околицы. Парни поют частушки, девки откликаются. Наконец, пройдя по периметру, гости входят в деревню, где праздник тоже в разгаре, и местные парни, выпив не меньшее количество пива, собрались в свою группу. Компании сближаются, между ними начинается "обмен любезностями" - подначивание, поддразнивание. Тем более, что для жителей каждой деревни есть свое коллективное прозвище, кажущееся особенно обидным (удаву Каа, например, было особенно обидно, когда его называли "земляным червяком"). В какой-то момент - и этот момент можно назвать "точкой перегиба" - происходит решающий поворот калейдоскопа: либо встреча развернется в "веселье", либо - кровавая драка со всеми вытекающими из нее последствиями. Судя по единодушному мнению опрошенных, первый вариант был достаточно редким.

Драка буквально "вспыхивает". Если воспользоваться аналогией из химии, можно сказать, что сначала идет накопление критической массы, достаточно медленное по сравнению с последующей фазой, а затем срабатывает цепная реакция, происходит вспышка, взрыв. В ход идет как заранее принесенное оружие, так и все, что попадается под руку: поленья, камни, оглобли. В этом пункте описания однообразны и разночтений практически нет. Приведу лишь фрагмент беседы с уже упоминавшимся В. И. Семеновым:

- А правила какие-нибудь были на этих драках?

- ... Вот у нас был Павел Павлыч, так он жердиной по двое сшибал. Жердина с метра три.

- И что это было: кулачный бой или на борьбу похоже?

- Нет. Это артель на артель наскакивали, и кто чем, кто колотушками, кто железным тросом. (Записано Н. Славгородской, М. Сгепиной 17 июля 1994, д. Ануфриево.)

В результате реакции возникает краткосрочное тело драки, где даже не всегда строго выдерживается разделение на своих и чужих. Тем не менее, его нельзя назвать "телом без органов" в смысле Делеза и Гваттари: оно структурировано, по крайней мере, в одном отношении - четко выделяется позиция гармониста. Из воспоминаний очевидцев выясняется, что если в период подначивания и задирания (то есть пока идет накопление критической массы) гармонисту достается больше всех,

- вероятно, по причине особой эффективности подобных провокаций, - то в ходе самой драки гармониста не трогают. Его место характеризуется особой топикой: будучи внутри, как бы в самом эпицентре побоища, он в то же время и вне, за пределами досягаемости палок, кулаков и ножей.

Гармонист играет особую, прерывистую музыку, "мелодию ярости и гнева", и нельзя отделаться от ощущения, что гармошка в его руках представляет собой оружие опаснее трехметровой жердины Павла Павловича. Гармонь превращается не просто в оружие, а, если можно так выразиться, в оружие массового поражения, в низкочастотный битвоусилитель, подзаряжающий ярость дерущихся, оно именно "ярит" людей, по точной характеристике М. В. Тарасовой. Гармонист служит как бы источником специфического одухотворения, он производит нечто противоположное аристотелевскому "катарсису" (то есть "очищению", "избавлению"), производит "инфлюэнс" - "подзарядку", актуализацию потенциальной энергии. Через топос гармониста в тело драки нисходит Дух Воинственности, которым это тело движимо, подобно тому, как всякое воплощение (плоть) движимо определенным духовным началом2. Теперь драка может идти вплоть до полного истощения сторон (выработки расходных материалов, реагентов цепной реакции), но, как правило, останавливается раньше, причем единственно возможным в этом случае образом - оповещением об убийстве кого-либо.

Эмпирическая бессмыслица и метафизический смысл драки

Кажется, есть все основания для весьма печального вывода: накопленная энергия (например, "удаль молодецкая") бессмысленно расточается, вместо созидания вызывая лишь духовное опустошение, приводя к многочисленным увечьям и к смерти. Но не будем спешить с очередной пессимистической вариацией на тему "Эх, Россия-матушка..." Есть ряд фактов и соображений, которые должны удержать нас от преждевременных выводов.

Во-первых, ни один из тех, кто вспоминал о подобных драках, не высказывал однозначного осуждения - тем более не могло быть и речи о чьей-либо персональной ответственности за смерть. По этому параметру сражение деревень ничем не отличается от войны государств. Виновато Рожаево - ему и отмщение, но и Рожаево виновато только в задирании на драку, а не в убийстве - в убийстве же "виновата" сама драка. "Так и сгинул в драке, все под Богом ходим", - говорит бабушка Лялина о своем старшем брате3.

Во-вторых, от поспешных выводов удерживают исторические аналогии, пусть даже, на первый взгляд, достаточно отдаленные. У многих народов, и прежде всего у народов, славившихся своей стойкостью и воинским мужеством, издревле существовали традиции, которые при поверхностном рассмотрении могут показаться просто членовредительством социального тела. Часть воинов (обычно особые подразделения "воинов ярости") как бы "тренировались на своих". И если илотов, на которых периодически "охотились" спартанские юноши, можно еще отнести к "чужим", то практика немотивированной ярости мергенов (у древних тюрков), берсерков (у скандинавов) и др. была напрямую направлена против подвернувшихся под руку собственных соплеменников.

Дело в том, что частые войны требовали культивирования неистовства, и крайне важной становилась проблема хранения неистовства в промежутках между войнами. Принцип "готовь сани летом, а телегу зимой" применим и в отношении к кондициям воинского духа. Фактически наносимые увечья и даже гибель небольшого числа "своих" можно рассматривать как вынужденную жертву, "подкормку" для поддержания мужества. Сохраненный таким образом Дух Воинственности помогал избежать гораздо больших бед - в случае войн и попыток порабощения ярость применялась по прямому назначению; но для этого она уже должна быть готовой, как телега зимой. По существу праздничные деревенские драки, будучи устойчивым и неотъемлемым элементом культурной традиции, попадают в тот же ряд, что и рыцарские турниры в средневековой Европе, и сменившие их дворянские дуэли. Только при поверхностном взгляде может показаться, что элита ослабляла себя "расточительным самоистреблением". На самом деле таким образом поддерживалась готовность к отпору и риску, и считать "легкие профилактические ранения" социального тела только деструктивным началом нет никаких оснований. Социум, как реальность исключительно высокого ранга, не поддается "упрощенному гуманистическому объяснению", при котором драки, жертвы, энергетика обмана выглядят некими эксцессами, досадными помехами, своего рода проявлениями "остаточной дурости"; на самом деле они являются альтернативным источником одухотворения, анимации социального тела, и без этого источника монада первично-человеческого не может устоять, она неизбежно переходит к инерции угасания.

Диалектика созидания и растраты отнюдь не так проста, как может показаться. Кем был Змей Горыныч, этот сказочный персонаж, похищавший раз в год самую красивую девушку? Прежде всего врагом, источником напасти и горя. Но не только. В сложном симбиозе одухотворяющих начал Змей Горыныч образует отрицательный полюс богатырского начала, "недостачу в качестве причины"4. Змей Горыныч может полагать, что послан в этот мир для съедения принцессы, не подозревая о трансцендентном смысле своего существования: пробудить героя, добра молодца, который и снесет ему все три головы.

Деревенская драка представляла собой нечто подобное. Ее участники и невольные свидетели вовсе не обязаны были прозревать трансцендентальный смысл этой напасти. Тем более любопытно, что смутное ощущение такого смысла им присуще. В рассказах деревенских старожилов о драках, в целом довольно эпических по своему тону, встречаются упоминания как о казусах о матерях, пытавшихся выручить своих сыновей из побоища, о девушках, решившихся "спасти сердечного друга": "А то вот в Рожаеве дело было, дак там мать ведро сыну на голову одела и уволокла его в дом из драки-то". (Валентин Качалов, староста села Кобылина.) Здесь проглядывает восхищение материнской изобретательностью, но в целом неучастие в драке для парней считалось позорным. Девушка могла, конечно, потерять парня, забитого в драке, но она могла "потерять" его и из-за резкого понижения социального статуса в случае уклонения от "настоящего мужского дела".

Неприкосновенность гармониста, обладателя самого грозного оружия и объективного катализатора драки, тоже указывала на уважение к смыслу, превосходящему частное разумение.

Случаи, когда доставалось и гармонисту, бывали, но это, как видно из рассказов, особые случаи: "Известное дело, гармонист он тоже живой человек, когда друга-то его бьют, так и он, бывало, не устоит, может и гармошкой прямо по голове кого. Тут уж и его бьют тогда". (Авдотья Кирилловна Чаева, д. Устье Артюшинского с/с.) То есть неприкосновенность гармониста носила не эмпирический, а метафизический характер. В случае использования "оружия массового поражения" как обыкновенной дубины он утрачивал свой иммунитет.


http://www.booksite.ru


" + "
Введите код на картинке:" + "
" + "
" + ""; var InnerDiv = document.getElementById("reply_comments_form_" + parent_ID); if(!InnerDiv.innerHTML) InnerDiv.innerHTML = FormBody; else InnerDiv.innerHTML = ""; }


orl


Обратная связь
Имя:
Email:
Сообщение: